В марте-апреле рынок меди резко отреагировал на обострение ситуации вокруг Ормузского пролива. Котировки опускались до $11 800 за тонну, что соответствует снижению примерно на 11–12% от уровней начала марта ($13 200 – 13 400).
Аналитики Goldman Sachs и Bloomberg связали это с рисками замедления мировой экономики и возможным снижением спроса на металлы на фоне роста цен на энергоносители.
Однако уже в первой половине апреля рынок поставил эту логику под сомнение: цены вернулись к диапазону $13 000 – 13 200 за тонну, практически восстановив диапазон цены на начало года.
При том что нефть марки Brent в апреле была в диапазоне $84–100 и продолжила дорожать в мае (против $70 на конец февраля, до начала Ормузского кризиса). Сейчас на Ближнем Востоке установилось хрупкое перемирие, и ведутся переговоры, но кризис еще явно не преодолён. От визита Трампа в Китай тоже не следует ждать прорывных решений в части Ормузского пролива, а это означает, что ценовое ралли на сырье и металлы продолжится.
Нефть во время конфликта продолжила дорожать.
Медь, несмотря на просадку, быстро восстановилась и вернулась к исходным уровням.
Мартовское снижение цен на медь выглядело закономерно: конфликт на Ближнем Востоке разогнал нефть, а дорогая энергия усилила давление на экономику и ухудшила ожидания по спросу на металл.
На фоне этих событий рынок ожидал снижение спроса на медь прежде всего там, где она связана с инвестициями — в строительстве, промышленном электрооборудовании и инфраструктуре. Именно на эти отрасли приходится порядка двух третей мирового спроса на рафинированную медь.
Но тогда возникает вопрос: почему цена на медь так быстро восстановилась, несмотря на резкий рост нефтяных цен?
Чтобы это понять, необходимо разобрать структуру её потребления. Традиционно медь считается индикатором инвестиционной активности, но этот спрос неоднороден и состоит из двух принципиально разных сегментов.
Базовый инфраструктурный: проекты по развитию электросетей, базовой инфраструктуры, энергетики и добычи ресурсов, это «фундамент» экономики. Их можно отложить или удорожить, но их практически невозможно отменить надолго. В этом сегменте медь потребляется стабильно, независимо от колебаний цен (неэластичный спрос на языке экономистов).
Циклический (эластичный спрос, то есть зависит от текущего уровня цен): сюда относится жилое строительство, коммерческий девелопмент и новые промышленные проекты. Этот сегмент крайне чувствителен к процентным ставкам и макроэкономическим прогнозам. Именно он сокращается первым при угрозе рецессии.
Мартовский отскок показал, что инфраструктурный спрос на медь остаётся стабильным и ограничивает снижение цен.
Кроме того, прямо сейчас к традиционному инфраструктурному спросу добавляется активно создаваемая инфраструктура ИИ — дата-центры, сети и энергетика, что увеличивает потребление меди и алюминия как базовых проводниковых материалов.
Каждый дата-центр потребляет большое количество меди.
Но это только часть картины.
Сегодня медный рынок всё больше определяется ограничениями со стороны предложения. Текущая ситуация с добычей выглядит следующим образом:
● снижается содержание металла в руде, растут издержки,
● фактический выпуск всё чаще отстаёт от запланированного,
● новые проекты требуют длительных сроков и сложных согласований, и их запуск не успевает компенсировать снижение на действующих месторождениях.
● отдельные сбои (остановки рудников, технические и экологические проблемы) усиливают дефицит.
Ещё один значительный фактор, усиливающий напряжение на рынке: плавильные мощности растут быстрее, чем сырьевая база. Особенно это заметно в Китае, где этот разрыв выражен сильнее всего.
В результате возникает знакомая для отрасли ситуация: мощности есть, а медного концентрата не хватает. Медный концентрат — продукт обогащения руды (содержит 20–30% меди).
Это хорошо видно по условиям контрактов: оплата за переработку медного концентрата упала до минимальных уровней, иногда до нулевых и даже отрицательных. Очевидно, это означает сверхжёсткую конкуренцию переработчиков за сырьё.
А что с добычей руды?
Ещё более показательный индикатор дефицита — ситуация в геологоразведке.
Так, в Британской Колумбии (Канада) расходы на разведку меди в 2025 году выросли более чем вдвое по сравнению с 2024 годом — со 175 до 384 млн канадских долларов. Это отражает ожидания отрасли: компании готовятся к будущему дефициту.
И хотя по всему миру реализуются различные проекты (в Норвегии, Аргентине, Центральной Азии), сроки их ввода длинные, а металл с большинства из них появится только через годы.
Добыча меди в ДР Конго.
Конкуренция за сырьё усиливается
Ещё один важный сигнал — перераспределение потоков. В апреле Конго увеличило запланированные поставки меди в США до 500 тыс. тонн, что примерно впятеро больше январских договорённостей.
Однако добыча в Конго не выросла, просто теперь часть сырья уходит в США вместо Азии. Для китайских переработчиков это означает недополученный объём и усиление дефицита концентрата.
Почему новые проекты не снижают дефицит меди
По заголовкам в новостях у меди вроде бы всё хорошо: запускаются новые проекты, привлекается финансирование, государства поддерживают добычу. Но если посмотреть на эти события внимательней, то перед нами открывается другая реальность.
Новые месторождения сегодня — это либо небольшие объёмы в десятки тысяч тонн в год (например, проект Nussir в Норвегии с производством около 19 тыс. тонн), либо требуют длительного времени на запуск, либо остаются проектами с высоким уровнем неопределённости.
Крупные проекты, такие как Taca Taca и Los Azules в Аргентине, требуют миллиардных инвестиций и, по текущим оценкам, будут введены в эксплуатацию только к началу следующего десятилетия.
Отдельные сбои на действующих рудниках усиливают и без того жёсткий дефицит. Показательный случай — Grasberg в Индонезии. После аварии в 2025 году второй по величине медный рудник мира резко снизил добычу. На этом фоне рынок концентрата ещё больше ужесточился: в отдельных сделках переработчики имеют нулевую маржу, лишь бы обеспечить загрузку мощностей.
Медное месторождение Los Azules в Аргентине пока выглядит довольно скромно.
Дополнительное давление создают экологические и социальные факторы.
Tía María в Перу — пример того, как проект не может стартовать: разрешения получены ещё в 2014 году, но за десятилетие он так и не вышел в реализацию из-за сопротивления местных общин.
Cobre Panamá — один из крупнейших новых медных проектов, был построен и работал, но в 2023 году остановлен решением суда. Добыча прекращена, ведётся лишь работа с уже накопленным сырьём, а перспективы возобновления проекта остаются неопределёнными.
Здесь важно не то, что произошло с этими конкретными проектами, а общая тенденция: ни то, на каком этапе реализации находится проект (даже если это уже действующее производство), ни объём сделанных инвестиций больше не защищают проекты от закрытия. Риск остановки есть на любом этапе.
На этом фоне попытки в разных странах нарастить производство меди очевидно не решают проблему, а наоборот усиливают её, так как повышают конкуренцию за ограниченное сырьё.
В итоге ключевой вопрос сегодня уже не столько о цене меди, сколько о её доступности. Рынок всё больше упирается в нехватку меди, тогда как спрос на неё растёт на фоне нового инфраструктурного и технологического перехода.
Вадим Чепига
